Высказывания вяземского о пушкине
Обновлено: 11.09.2024
Отзывы об "антипольских" произведениях Пушкина
(Клеветникам России, Ода на взятие Варшавы, Бородинская годовщина)
то и дело мелькают в
частной переписке того времени, и в своем огромном большинстве эти отзывы
были очень одобрительными. "Каково прогремел Пушкин Клеветникам России?",
вопрошал А. А. Муханов. "Какие возвышенные, прямо русские чувства!",
восклицал А. И. Философов. В октябре Баратынский благодарит И. В.
Киреевского за присылку брошюры "На взятие Варшавы", и сообщает ему, что в
стихотворении "Клеветникам России" "сказано дело и указана настоящая точка,
с которой должно смотреть на нашу войну с Польшей". Но всех превзошел здесь
философ Чаадаев, который писал Пушкину: "Я только что прочел ваши два
стихотворения. Друг мой, никогда еще вы не доставляли мне столько
удовольствия. Вот вы, наконец, и национальный поэт; наконец вы угадали свое
призвание". "Стихотворение к врагам России особенно замечательно; это я
говорю вам. В нем больше мыслей, чем было высказано и осуществлено в течение
целого века в этой стране".
В 1835 году, через четыре года после их появления, Лермонтов пишет
"по случаю новой политической тревоги на Западе" (возникшей опять в связи с
беспокойством в Польше) свою оду в том же роде, которая начинается со слов:
Опять, народные витии,[
]За дело падшее Литвы[
]На славу гордую России,
Опять, шумя, восстали вы.
Уж вас казнил могучим словом
Поэт, восставший в блеске новом[
]От продолжительного сна,
И порицания покровом
Одел он ваши имена.
Ознакомившись с пушкинскими стихотворениями, Вяземской нисколько не
смягчил своих оценок - наоборот, они стали еще резче. В его дневниковой
записи от 22 сентября 1831 года звучат те же горестные интонации, что и в
первом "Философическом письме" Чаадаева - только к ним еще добавляется
сильнейшее раздражение Вяземского. "Пушкин в стихах своих Клеветникам России
кажет им шиш из кармана. Он знает, что они не прочтут стихов его,
следовательно, и отвечать не будут на вопросы, на которые отвечать было бы
очень легко, даже самому Пушкину. За что возрождающейся Европе любить нас?
Вносим ли мы хоть грош в казну общего просвещения? Мы тормоз в движениях
народов к постепенному усовершенствованию нравственному и политическому. Мы
вне возрождающейся Европы, а между тем тяготеем на ней. Народные витии, если
удалось бы им как-нибудь проведать о стихах Пушкина и о возвышенности
таланта его, могли бы отвечать ему коротко и ясно: мы ненавидим или, лучше
сказать, презираем вас, потому что в России поэту, как вы, не стыдно писать
и печатать стихи подобные вашим". "Мне так уже надоели эти географические
фанфаронады наши: От Перми до Тавриды и проч. Что же тут хорошего, что мы
лежим в растяжку, что у нас от мысли до мысли пять тысяч верст, что
физическая Россия - Федора, а нравственная - дура. Велик и Аникин, да он в
банке. Вы грозны на словах, попробуйте на деле".
"Это похоже на Яшку, который горланит на мирской сходке: да что вы, да
сунься-ка, да где вам, да мы-то!", продолжает Вяземский. "Неужели Пушкин не
убедился, что нам с Европой воевать была бы смерть. Зачем же говорить
нелепости и еще против совести и более всего без пользы?". "Это глупое
ребячество, или постыдное унижение. Нет ни одного листка Journal des Debats,
где не было бы статьи, написанной с большим жаром и большим красноречием,
чем стихи Пушкина. В "Бородинской годовщине" опять те же мысли, или то же
безмыслие. Никогда народные витии не говорили и не думали, что 4 миллиона
могут пересилить 40 миллионов, а видели, что эта борьба обнаружила немощи
больного, измученного колосса. Вот и все: в этом весь вопрос. Все прочее
физическое событие. Охота вам быть на коленях перед кулаком". "После этих
стихов не понимаю, почему Пушкину не воспевать Орлова за победы его
Старорусские, Нессельроде за подписание мира. Когда решишься быть поэтом
событий, а не соображений, то нечего робеть и жеманиться - пой, да и
только".
Вяземский выражал свое негодование не только в записных книжках, но и
вслух. Немного позже, уже несколько смягчившись, он писал Елизавете Хитрово
о пушкинских стихотворениях: "Как огорчили меня эти стихи! Власть,
государственный порядок часто должны исполнять печальные, кровавые
обязанности, но у Поэта, слава Богу, нет обязанности их воспевать".
Сохранилась дневниковая запись И. А. Муханова,
сделанная в июле 1832 года: "Пришел Александр Пушкин. О Вяземском он сказал,
что он человек ожесточенный, aigri, который не любит Россию, потому что она
ему не по вкусу". По некоторым предположениям, именно Вяземский был
адресатом незавершенного пушкинского послания:
Ты просвещением свой разум осветил,
Ты правды чистый лик увидел,
И нежно чуждые народы возлюбил,
И мудро свой возненавидел.
Когда безмолвная Варшава поднялась,
И бунтом опьянела,
И смертная борьба началась,
При клике "Польска не згинела!"
Ты руки потирал от наших неудач,
С лукавым смехом слушал вести,
Когда бежали вскачь,
И гибло знамя нашей чести.
Варшавы бунт
в дыме
Поникнул ты главой и горько возрыдал,
Как жид о Иерусалиме.
Читайте также: